Суровая «Любовь моя» - «Стиль жизни»

В российском прокате идет «Любовь моя» Родриго Сорогойена — фильм из конкурсной программы Каннского кинофестиваля. Главную роль — прославленного режиссера, который возвращается в Испанию снимать новый фильм и мириться с дочерью, сыграл Хавьер Бардем. Для актера это одна из лучших работ в и без того яркой фильмографии. Подробнее о том, почему «Любовь мою» лучше не пропускать, читайте в материале «Ленты.ру».

На счету режиссера Эстебана Мартинеса (Хавьер Бардем) два «Оскара», мировая слава и статус испанца, ставшего своим в Голливуде. В Америке Эстебан женился во второй раз и дважды стал отцом. В поисках вдохновения красиво седеющий мужчина впервые за годы отправляется на родину, чтобы снять кино о жизни в испанской колонии в Сахаре в 1930-е. Тема острая — Эстебан сразу дает землякам понять, что возвращается на своих условиях. Однако за фасадом творческой отваги идет настоящая жизнь со всей ее сложностью. Свое большое возвращение в национальную кинематографию Эстебан пытается осуществить в компании старшей дочери Эмилии (Виктория Луэнго), которую не видел без малого полтора десятилетия.

Дата выхода: 15 октября
Страна: Испания
Продолжительность: 2 ч 15 мин
Режиссер: Родриго Сорогойен
В ролях: Хавьер Бардем, Виктория Луэнго, Мелина Мэтьюз, Марина Фоис, Милена Вилья

Первый после разлуки разговор отца и дочери разворачивается в кафе, где Эмилия работает официанткой. На самом деле она — актриса, которая даже успела сняться в полицейском сериале, пускай и скверном (Эстебан клянется, что посмотрел его целиком). Но достаточного дохода творчество пока не приносит. Папино предложение сняться в кино может все исправить, но как быть с прошлым, в котором он пил и дрался с незнакомыми людьми на сеансе «Убить Билла 2»? Однако, от таких шансов не отказываются, так что Эмилия, скорчив обиженную мину, малодушно соглашается на предложение Эстебана в надежде решить личные вопросы в процессе.

В фильмографии Родриго Сорогойена название «Любовь моя» выглядит немного странно. Его прошлые картины назывались «Мать», «Ярость», «Хищники» — почти утилитарно и ничуть не сентиментально. Оригинальное «El ser querido» в дословном переводе тоже звучит суше — «Любимый человек», причем с артиклем мужского рода. «Любовь моя» это сантимент из тех, что могут привлечь больше людей в кинотеатры. Фильм Сорогойена — как раз тот случай, когда коммерческий интерес прокатчиков полностью совпадает с гуманитарно-просветительской функцией любого действующего кинозала.

Невозможно обойти тот факт, что главное препятствие на пути этой картины к тому, чего она по-настоящему заслуживает — прошлогодний хит Йоакима Триера «Сентиментальная ценность»

У фильма «Оскар» за лучший иностранный фильм и внешне похожий сюжет, выстроенный вокруг большого возвращения большого режиссера (у Триера его сыграл шведский титан Стеллан Скарсгард), который попутно пытается наладить отношения с дочерью, сняв ее в главной роли. Кажется, что именно эти поверхностные совпадения лишили Сорогойена и Бардема призов в Каннах, они же могут отвратить часть зрителей. Это ошибка, которой лучше не совершать, поскольку фильмы совершенно разные, а внимания и любви заслуживают, во всяком случае, в равной степени.

Известно, что Бардем и Пенелопа Крус строят свою жизнь и карьеру, исходя из того, чтобы работа не мешала проводить время с детьми. Бардем справедливо отмечает, что на свете миллионы отцов и если про каждого снять по фильму, то все они будут совершенно разными. У Триера цитаты из Феллини и аллюзии на Бергмана придают интеллектуального лоска вполне конвенциональной мелодраме, у Сорогойена тема отцов и детей намертво спаяна с поиском подобающего художественного метода. Из того, что сразу бросается в глаза — эксперименты с цифровыми и видеокамерами, цветом, светом и разными форматами пленки. Один из переходов из цветного изображения в монохромное сделан прямо по ходу разворота камеры. В пересказе звучит как пижонство, на экране выглядит не то, чтобы очевидным, но несомненно органичным решением.

«Любовь моя» начинается с растянутого на пару десятков минут диалога Эстебана и Эмилии, снятого преимущественно на крупных планах, которые фиксируют нарастание напряжения

Неподдельность здесь обеспечена не только актерской игрой, но и тем, что Бардем и Луэнго действительно впервые в жизни встретились именно на этой сцене. Снята она множеством заранее расставленных камер, которые позволили съемочной группе оставить актеров наедине с материалом. И опять же: это не первый в истории эксперимент такого рода, но для Сорогойена спонтанность — лишь один из инструментов. Нет сомнений в том, что если бы этот подход не сработал, режиссер отрепетировал бы с актерами сцену и снял ее традиционным способом.

В музыке различают свободную и тематическую импровизацию, и «Любовь моя» в значительно степени состоит из идей на заданную тему, предложенных актерами

В частности, испанская Сахара возникла в картине благодаря Бардему, которого давно занимает эта тема. Своего героя актер прямо называет токсичным мачо и в целом считает его морально устаревшим. Зато героический подбородок и фирменная тестостероновая пластика позволяют построить рисунок роли таким образом, чтобы публика не только испытала отвращение, но и очаровалась Эстебаном — как какой-нибудь рок-звездой из прошлого. В конце концов, даже Курт Кобейн (раз уж речь зашла о подбородках) за пределами музыкальных заслуг все чаще предстает не мучеником, погибшим во имя идеалов рок-н-ролла, а самодуром, который не знал, чего хочет, и изводил этим друзей и родных.

Цена творческого успеха — еще одна тема фильма, решенная, как и прочие, вполне брутально

Мы так и не узнаем доподлинно, хороший ли фильм снимает Эстебан и действительно ли он так талантлив, как уверены американские киноакадемики. Сорогойен в принципе выводит ответ на этот вопрос за рамки картины, достигая тем самым парадоксального жизнеподобия. Ведь это лишь на экране мы готовы с восхищением и тревогой наблюдать за скандалящим гением — в жизни это всегда, без исключений, отвратительно. Все-таки талант слишком эфемерная сущность, чтобы оправдывать его присутствием собственную низость.

Мастерство Бардема позволяет Сорогойену рассматривать героя почти под микроскопом. Крупные планы чередуются со сверхкрупными — глаза, морщины, руки в этом фильме (как зачастую и в жизни) красноречивее слов. К речи Сорогойен, напротив, безжалостен (так было и в его предыдущих «Хищниках») — диалог может оборваться на полуслове или даже вовсе не начаться. Недомолвки экономят время для разговора по существу и в то же время помогают фильму два с лишним часа ускользать от прямолинейных
трактовок.

Резкость монтажа сохраняет фокус на разговоре о режиссуре как таковой. Сорогойен из-за камеры соглашается и спорит с героем, а Эстебан участвует в этом междустрочном (или межсклеечном) диалоге будто помимо своей воли. Эмилия в этой конструкции олицетворяет реальность, которая вторгается в мир художника, когда он меньше всего этого ожидает. В работе Виктории Луэнго (которую Сорогойен ранее действительно снимал в одном из своих сериалов) формально меньше ударных моментов, чем у Бардема, но причиной тому не масштаб дарования, а необходимая в данном случае тонкость. В работе с отцом Эмилия не только получает необходимый и травматичный опыт, но и неизбежно учит Эстебана, который уверен, что уже все и обо всем знает. Учит тому, в частности, что стоит выговориться, даже если договориться невозможно. Учит тому, что любви каждый учиться самостоятельно. И тому, что важнее всего на свете иногда долгая и добрая память.